Понятия добросовестности и справедливости в контексте судебного разбирательства

Подборка «Право.ru»: пять дел, в которых суды применили принцип добросовестности

Статья 10 Гражданского кодекса устанавливает пределы осуществления гражданских прав и направлена против недобросовестного поведения сторон. Эта норма универсальна и может применяться в различных спорах. Однако широта применения ведет и к тому, что суды могут по-разному ее трактовать и принимать разные решения, когда ее стоит использовать. «Право.ru» рассмотрело самую «творческую» статью ГК через призму пяти разных споров.

Норникель против ГарантИнвестСервиса

В 2011 году «Норникель» договорился с ООО «ГарантИнвестСервисом» (ГИС) о ремонте трехэтажного складского комплекса в Норильске за 1,6 млрд руб. Заказчик перевел подрядчику аванс в размере 402,5 млн руб., возможный возврат обеспечивался банковской гарантией «Инвестторгбанка». Через девять месяцев после перечисления денег «Норникель» сообщил, что расторгает договор, и потребовал вернуть аванс. Но ГИС возвращать деньги не стал, потому что уже закупил стройматериалы и выполнил работы на сумму 396,9 млн руб. По этой же причине гарантию не выплатил и банк, после чего «Норникель» подал на него в суд (А40-134952/12). К делу были приобщены доказательства того, что подрядчик выполнял свои обязанности (коносаменты, накладные и т. п.), «Норникель» на это возражал, что работа некачественная.

Злоупотребляет ли бенефициар правом, требуя выплаты гарантии, если работы по ней частично выполнены, или в этом случае действует принцип независимости гарантии от основного обязательства?

Единого мнения у судов не было; дело прошло два круга, а судебные акты отменялись четыре раза. Арбитражный суд Московской области вынес два постановления, в которых настаивал на том, что основное обязательство не прекратилось по вине «Норникеля», который отказался от договора. А значит, требование гарантии в полном объеме – это злоупотребление правом.

Объем и качество работ не имеют значения, возразил Верховный суд, ведь закон или условия соглашения не предусматривают такой причины для отказа в выплате гарантии, и от основного обязательства она не зависит. Исключение из правила, выработанное судебной практикой, работает для недобросовестных бенефициаров, которые действуют во вред гаранту и третьим лицам. Но сами по себе доводы об освоении аванса и неприемке работ «не свидетельствуют о недобросовестности бенефициара», и доказательств тому в деле нет, констатировала «тройка» ВС под председательством Дениса Капкаева. Сумму банковской гарантии она решила присудить.

Неприятности Васильева

Просматривая заявления о банкротстве, Валерий Васильев обратил внимание на конкурсное производство ООО «Промтехсвязьстрой»: к продаже предлагалась доля в 100 процентов в сельхозпроизводителе «Сысоево». Васильев решил его приобрести и 12 ноября 2014 года зарегистрировался в ЕГРЮЛ как единственный учредитель компании вместо ее прежнего владельца – «Промтехсвязьстроя».

Но уже через месяц, 16 декабря, на Васильева подал в суд Евгений Тараканов с иском об истребовании доли из чужого незаконного владения (А40-209621/2014). Он предъявил нотариально удостоверенный и оплаченный договор, согласно которому еще летом 2010 года приобрел «Сысоево» у «Промтехсвязьстроя». Тараканов уверял, что не смог внести изменения в ЕГРЮЛ из-за того, что с весны 2010 года действовал запрет на регистрационные действия. По этой причине ФНС в 2013 году отказалась их совершать, и Тараканов подал на нее в суд (А40-70671/2014). Но тот отклонил требования предпринимателя, не увидев спора о праве.

Зато спор нешуточно разгорелся в деле Тараканова против Васильева. Арбитражный суд Москвы и 9-й Арбитражный апелляционный суд решили в пользу первого, сочтя его доводы доказательством добросовестного поведения. Получилось, что Васильев купил общество не у собственника и не имеет на него права.

Окружной суд, однако, не смог с этим согласиться. Он обратил внимание, что нижестоящие инстанции не исследовали аргументы Васильева о том, что договор 2010 года мнимый: во-первых, доказывал ответчик, Тараканов несколько лет не спешил с регистрацией своего права в госреестре, во-вторых, после покупки «Сысоева» им фактически продолжал управлять прежний собственник, «Промтехсвязьстрой», и, наконец, участники последнего – это родственники Тараканова. АС МО заметил, что не получило оценки утверждение Васильева о том, что он добросовестный покупатель, потому что принимал решение о покупке исходя из ЕГРЮЛ. Кассация направила дело на повторное рассмотрение и предписала первой инстанции разобраться, вступал ли Тараканов в корпоративные права, и рассмотреть доводы о мнимости договора 2010 года. Его оплата и регистрация у нотариуса сами по себе не означают, что он действительный, указал окружной суд: согласно п. 86 постановления Пленума № 25 от 23 июня 2015 года, стороны мнимой сделки могут исполнять ее формально, для вида.

Призрачные векселя

В 2013 году «Сибаудит» приобрел у гостиницы «Тюмень» векселя на 218 млн руб. с правом требования к ЗАО «СНП-Центр», а затем обратился за деньгами в Арбитражный суд Тюменской области (А70-12538/2015). Ответчик признал долг. Но судья Яна Авдеева нашла основания для отказа в иске.

Как пояснили ей представители «Сибаудита», подлинники ценных бумаг они передали ответчику вместе с заявлением об их гашении, но уплаты так и не дождались. Поэтому, рассказывал истец, он не смог представить суду ни самих векселей, ни даже их копий. Суд предложил предъявить оригиналы бумаг ответчику, но тот отмолчался. «Сибаудит» и после этого настаивал на удовлетворении иска: отсутствие у него векселя не может быть основанием для отказа, если суд установит, что бумага была передана ответчику для платежа, но тот денег не перечислил. Именно об этом говорит абз. 3 п. 6 совместного постановления Пленума ВС и ВАС № 33 от 4 декабря 2000 года.

На это судья возразила, что текст ценной бумаги должен соответствовать определенным условиям, установленным в Положении о простом и переводном векселе. Авдеева в своем решении отметила, что «СНП-Центр», признавший долг, поступил непоследовательно, поскольку не предъявил ценных бумаг или не объяснил, почему это невозможно. Получается, суд должен подтвердить действительность вексельного долга только на основании позиций истца и ответчика, написала в решении судья. Но «непрозрачность цели обращения» может привести к тому, что принятие судом признания иска нарушит права третьих лиц, заключила судья Авдеева и отказала «Сибаудиту».

Вперед в прошлое

В феврале 2014 года ООО «Веста» обратилось в суд к «Сибстройкоммерсу» с требованием провести госрегистрацию перехода права собственности на две трансформаторные подстанции в Новосибирске по договору купли-продажи от августа 2013 года. В марте АС Новосибирской области иск удовлетворил, установив, что договор исполнялся, не передавались только документы для регистрации в госреестре. Этим решением оказалась недовольна Светлана Муранова, кредитор продавца, в интересах которой велось исполнительное производство, а в январе 2014 года пристав и вовсе наложил запрет на регистрационные действия с подстанциями.

Муранова пожаловалась сперва в 7-й ААС, а затем – в АС СЗО. Она настаивала, что договор купли-продажи мнимый и на самом деле заключен позже той даты, которая в нем указана. Истец с ответчиком хотели вывести из общества последнее ликвидное имущество, чтобы кредиторам по исполнительному производству ничего не досталось, считала Муранова. Однако суды пришли к выводу, что она не может ссылаться на недействительность договора, поскольку этот вопрос в деле не исследовался. Права и обязанности подателя жалобы не затрагиваются, решили апелляция и кассация. Вопреки уверениям Мурановой о том, что договор подписан задним числом, суды еще раз обратили внимание на то, что документ датируется августом 2013 года, а арест наложен в январе 2014-го.

Верховный суд нашел в таком подходе существенные нарушения. Он констатировал, что Муранова имеет право жаловаться, потому что ответчик – ее должник. Арест имущества делает неправомерной его передачу и регистрацию, даже если договор купли-продажи заключен до наложения ареста, процитировала экономколлегия постановление Президиума ВАС № 6343/08 от 16 сентября 2008 года. Помимо этого, в своем определении ВС обратил внимание на довод Мурановой о том, что подстанции были арестованы у «Сибстройкоммерса», должника, а это значит, что фактически передачи покупки не было. Таким образом, дело было отправлено на повторное рассмотрение в АС Новосибирской области, который на этот раз в иске отказал.

Суд общей юрисдикции против арбитражного

Банк «Хованский» решил встать в реестр кредиторов ООО «Завод Родники Кавказа», которое задолжало 278,9 млн руб. по договору поручительства (банкротное дело № А63-3521/2014). Арбитражный суд Ставропольского края банку отказал, усмотрев в сделке злоупотребление правом: дело в том, что на момент ее заключения у завода было намного больше долгов (706,8 млн руб.), чем активов (56 млн руб.), что показывало, что отдавать долг поручитель изначально не собирался. Такое решение устояло в апелляции и кассации, но Верховный суд решил по-иному.

Он обратил внимание на то, что за несколько месяцев до арбитражного спора Пушкинский райсуд уже вынес решение о взыскании долга с поручителей (дело № 2-2533/2014). Банк сообщал об этом в третьей инстанции, когда решение уже вступило в силу, но Арбитражный суд Северо-Кавказского округа аргумент не принял, поскольку он новый и ранее не заявлялся.

Такой вывод окружного суда допускает существование двух противоречащих друг другу судебных актов, возразил в своем определении Верховный суд. «По смыслу п. 10 ст. 16 Закона о банкротстве, вступивший в силу судебный акт не дает рассматривать разногласия по требованиям о включении в состав кредиторов в части их состава и размера», – подчеркнул ВС.

Международный журнал

гуманитарных и естественных наук

Анциферова Э.Ю. Роль принципов добросовестности, разумности и справедливости в гражданском праве Российской Федерации// Международный журнал гуманитарных и естественных наук – 2017. – №8. – С. 60-62

РОЛЬ ПРИНЦИПОВ ДОБРОСОВЕСТНОСТИ, РАЗУМНОСТИ И

СПРАВЕДЛИВОСТИ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Э.Ю . Анциферова , студен т

Академия управления при Президенте Республики Беларусь

(Р еспублика Беларусь , г . Минск )

Аннотация. Статья посвящена исследованию принципов добросовестности, разу м ности и справедливости в гражданском праве Российской Федерации. Можно говорить о схожести понятий, но и о различных их интерпретациях. На сегодняшний день ни ро с сийское, ни западное право не имеют в своем гражданском законодательстве сформул и рованного определения добросовестности, разумности и справедливости. Следовательно, необходимо закрепить дефиниции данных принципов в Гражданском кодексе Российской Федерации.

Ключевые слова: разумность, добросовестность, справедливость, гражданское право, принципы .

Роль принципов добросовестности, справедливости и разумности заключается в том, что они определяют и регулируют поведение субъектов. При решении в о проса о данных принципах в гражданском праве следует также учитывать, что целью будет являться соответствие нормам права правомерного поведения. Полагаем, что закрепление принципа добросовестности в различных статьях позволяет говорить о самостоятельности значения данного принципа.

Нормативное закрепление принципа добросовестности позволяет разграничить его с принципами разумности и справе д ливости, придать ему самостоятельное значение. Заслуживает поддержки идея о том, что справедливости в гражданском праве присущ субъективно объективный характер. С одной стороны, справедл и вость отражает намерение участника гр а жданских отношений сопоставлять свои интересы с интересами других участников (например, контрагентов по договору), с другой стороны, она представляет собой определенн ое объективн ое условие чел о веческого существования, без которо го немыслим весь гражданский оборот [1, с. 16].

В российском гражданском праве до б росовестность рассматривается: как оц е ночное понятие для определения повед е ния субъектов гражданского правоотн о шения. В ст. 1 ч.1 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ) [2] указано, что при установлении, осущест в лении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно и что никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросов е стного поведения. В соответствии с этим можно сделать вывод, что в данной статье не закрепляется принцип добросовестн о сти, а устанавливается обязанность до б росовестного поведения. В свою очередь, в соответствии с п. 2 ст. 6 ч.1 ГК РФ [2] у с тановлено, что при невозможности и с пользования аналогии закона права и об я занности сторон определяются, исходя из общих начал и смысла гражданского з а конодательства (аналогия права) и треб о ваний добросовестности, разумности и справедливости. Кроме того, в п. 5 ст. 1 ч. 1 ГК РФ [2] закреплено еще одно важное правило: никто не вправе извлекать к а кие-либо преимущества из недобросов е стного и незаконного поведения. Эта ст а тья непосредственно связана со связью принципов добросовестности, разумности и справедливости.

О разумности в гражданском законод а тельстве России идет речь значительно чаще, чем о добросовестности. Так, н а пример, в гражданском законодательстве РФ закреплены нормы о разумной цене товара (ст. 524 ч.2 ГК РФ) [2], разумных расходах (ст. 520 ч.2 ГК РФ) [2], разумном ведении дел (ст. 72, 76 ч.1 ГК РФ) [2], р а зумном предвидении изменения обсто я тельств (ст. 450 ч.1 ГК РФ) [2]. Когда в законе говорится о разумной цене товара или разумных расходах, конечно, не им е ется в виду, что цена или расходы облад а ют разумом. Разумными следует считать действия, которые совершил бы человек, обладающий нормальным, средним уро в нем интеллекта, знаний и жизненного опыта. Под разумной ценой и разумными расходами следует понимать такие цену и расходы, которые готов заплатить или п о нести разумный человек. Однако уровень интеллекта, знаний и опыта абстрактного среднего человека не является одинаковым для всех случаев. Например, действия среднего покупателя отличаются от де й ствий среднего директора магазина. П о следний осуществляет управленческие функции, что предполагает наличие у него правовых и экономических знаний, а также опыта управления торговыми предпр и ятиями. Изложенное позволяет утве р ждать, что разумность пронизывает и обусловливает действие практически всех гражданско-правовых институтов, исходя из чего ее так же, как и добросовестность, можно считать не просто принципом гр а жданского права, но основным началом гражданского законодательства. Однако российский законодатель также не опр е деляет понятия разумности в ГК РФ.

Читать еще:  Недействительность сделок и принцип свободы договора

Основные начала гражданского зак о нодательства, показанные в ст. 1 ч. 1 ГК РФ [2] являются основными элементами принципа справедливости в гражданском праве. Соответственно нарушение (н е применение или неправильное применение к конкретным гражданско-правовым о т ношениям) хотя бы одного из основных начал гражданского законодательства в е дет к несоблюдению принципа справе д ливости в гражданском праве. Совреме н ной системой права Российской Федерации и отраслевым законодательством спр а ведливость воспринята как свойство, в о площенная в праве, идея, а в некоторых случаях и как норма-принцип (ст. 6, 43, 60 УК РФ) [3]. Полагаем, что принцип спр а ведливости в гражданском праве предп о лагает системность, то есть одновреме н ность реализации в законотворческой и правоприменительной сферах, а также в правосознании. Всеобщность и униве р сальность принципа справедливости как отраслевого принципа гражданского права означают, что он един для всех без и с ключения субъектов гражданских прав о отношений. Понятие «справедливость» закрепляется в гражданском законод а тельстве РФ (п. 2 ст. 6 ч. 1 ГК РФ, п. 3 ст. 451 ч. 1 ГК РФ и п. 2 ст. 1101 ч. 2 ГК РФ) [2]. Анализируя текст ГК РФ, нужно отметить отсутствие упоминания о при н ципе социальной справедливости. Это о з начает, что общий принцип социальной справедливости применительно к гра ж данскому праву трансформировался в о т раслевой принцип справедливости.

Принцип справедливости тесно вза и модействует с принципом добросовестн о сти, обеспечивая добросовестное выпо л нение обязательств. Оба они тесно связаны с принципом разумности, так как они взаимодополняют друг друга. Принципы справедливости, добросовестности и р а зумности в гражданских правоотношениях имеющие субсидиарное значение в гра ж данском праве, находят свое отражение не только в случаях, прямо предусмотренных в гражданском кодексах, но и во всех иных случаях, когда гражданско-правовая норма допускает свободу усмотрения участников указанных правоотношений.

1. Тобота , Ю. А. Принцип справедливост і , добросов і стност і і розумност і у цив і льному прав і : автореф . дис . …канд. юрид . наук : 12.00.03 / Ю. А. Тобота; Нац. ун-т « Юрид . акад. України і м . Ярослава Мудрого» . – Харк і в, 2011. – 18 с.

2. Гражданский кодекс Российской Федерации : ч . 1, 30 нояб . 1994 г., № 51-Ф3: в ред. Закона от 29.07.2017 г. // Информационно-правовой портал [Элект ронный ресурс]. – Режим доступа : http://base.garant.ru/10164072/. – Дата доступа : 20.08.2017.

3. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13.06.1996 № 63-ФЗ : в ред. от 29.07.2017 г. [Электро нный ресурс]. – Режим доступа : http://www.consultant.ru/online/base/?req=doc;base=LAW;n=12681. – Дата доступа: 20.08.2017.

THE ROLE OF PRINCIPLES OF CONSCIENTIOUSNESS, REASONABLENESS AND JUSTICE IN THE CIVIL LAW OF THE RUSSIAN FEDERATION

E.Y. Antsiferova , student

Academy of Public Administration under the aegis of the President of the Republic of Be l arus (Republic of Belarus, Minsk)

Abstract. The article is devoted to the study of the principles of conscientiousness, reason a bleness and justice in the civil law of the Russian Federation. We can talk about the similarity of concepts, but also about their various interpretations. Now, Russian and Western law don’t have in its civil law the formulated definition of conscientiousness, reasonableness and justice. Therefore, it is necessary to consolidate the definitions of these principles in the Civil Code of the Russian Federation.

Keywords: reasonableness, conscientiousness, justice, civil law, principles.

Добросовестность, разумность и справедливость.

Соотношение принципов Принцип добросовестности, недавно введенный в гражданское законодательство, способен кардинальным образом повлиять на егодальнейшее развитие и практику применения. Однако есть еще два неменее важных, на наш взгляд, поведенческих принципа: справедливости и разумности, которые в Проекте закона о внесении измененийв ГК РФ даже не упоминаются, но предусматриваются нормами действующего законодательства и применяются на практике. Отсутствиепринципов справедливости и разумности среди основных началгражданского законодательства, на наш взгляд, может негативно отразиться как на его развитии, так и на практике его применения.Справедливость, добросовестность, разумность — это три главных начала, на которых должны основываться гражданское законодательство Российской Федерации и российское правосудие.

Будут ущербными законодательство и правосудие, в которых добросовестность участников оборота является более важной, чем их справедливое отношение друг к другу, в которых добросовестность первостепенна, а справедливость — на втором плане. Такие же замечания с полным основанием можно отнести и к разумности.

Добросовестность, справедливость, разумность — это три наиболее важных принципа гражданского права, которые в совокупности, при их указании в п. 1 ст. 1 ГК РФ, в состоянии перекрыть все другие основные начала гражданского законодательства.

Как отмечалось выше, принципы разумности и справедливости не получили закрепления в ст. 1 действующей редакции ГК РФ. В то же время в Кодексе есть упоминания о данных принципах. Так, в п. 2 ст. 6 говорится о принципах добросовестности, разумности, справедливости; в п. 3 ст. 10 — о принципах добросовестности и разумности; в п. 3 ст. 53, п. 3 ст. 602, а также в п. 2 ст. 662 — о добросовестности и разумности; в п. 2 ст. 1101 — о разумности и справедливости. В данных случаях принципы применяются в совокупности. В ряде норм, например в п. 2 ст. 451, п. 5 ст. 72, п. 2 ст. 76, речь идет только о разумности. Таким образом, названные принципы применяются как по отдельности, так и в совокупности.

При рассмотрении принципа справедливости обращает на себя внимание тот факт, что в литературе применительно к договорным отношениям данный принцип рассматривается как обеспечение баланса распределения прав и обязанностей между сторонами договора, эквивалентности встречных предоставлений сторон 1 .

Как отмечает итальянский ученый А. д’Анжело, важной задачей права в настоящий момент является осуществление контроля за соответствием экономического (имущественного) баланса договора принципу справедливости и корректировки соответствия данному принципу договорных условий [1] [2] .

К. Цвайгерт и X. Кетц отмечают, что в настоящее время суды большинства стран вправе признать недействительными условия договора, которые являются «недобросовестными», «несправедливыми» или влекут значительный дисбаланс между правами и обязанностями сторон в противоречие принципу добросовестности 1 .

Следует отметить, что европейская практика выделяет процедурную (procedural) и материальную (substantive) справедливость, в которой материальная несправедливость означает неэквивалентность встречных предоставлений, поэтому анализу и оценке подвергаются условия соглашения, а процедурная — использование неравных возможностей по согласованию условий договора, в этой ситуации анализу и оценке подвергаются как отношения сторон, предшествующие заключению договора, так и особые признаки, характеризующие стороны договора [3] [4] . Большинство западных правопорядков склоняются к вмешательству в договорные условия после установления их «процедурной» несправедливости [5] . В то же время в последнее время наметилась тенденция усиления контроля над соблюдением материального признака справедливости договора. В частности, Дж. О’Салливан и Дж. Хиллиард признают, что при рассмотрении данного вопроса следует в большей мере обращать внимание на материальный признак и исследовать вопрос о добросовестности в действиях сторон, чем ограничиваться анализом формальных признаков [6] .

В связи с этим представляет интерес подход отечественной судебной практики на примере следующего дела.

Индивидуальный предприниматель обратился с иском к банку об изменении кредитного договора путем исключения из него положения, устанавливающего право банка в одностороннем порядке по своему усмотрению и без объяснения заемщику причин отказывать в выдаче кредита либо выдавать кредит в меньшем размере, по своему усмотрению и без объяснения причин увеличивать размер процентов за пользование кредитом, а также сокращать срок возврата кредита.

Обосновывая требование об изменении кредитного договора, истец указал, что спорный договор является договором присоединения, поэтому к отношениям между предпринимателем и банком могут быть применены положения ст. 428 ГК РФ о праве присоединившейся к договору стороны потребовать изменения договора, содержащего условия, существенным образом нарушающие баланс интересов сторон и в силу этого явно обременительные для данной стороны.

Суд первой инстанции в удовлетворении искового требования отказал, сочтя, что спорный кредитный договор не может рассматриваться в качестве договора присоединения, так как договоры присоединения заключаются, как правило, с гражданами для целей удовлетворения их личных бытовых нужд. Кроме того, суд отметил, что предприниматель, как участник переговоров о заключении кредитного договора, был вправе предлагать свои варианты условий договора.

Суд апелляционной инстанции решение суда первой инстанции оставил без изменения, указав, что в соответствии с п. 3 ст. 428 ГК РФ требование об изменении договора не может быть удовлетворено, если сторона, которая присоединилась к договору в связи с осуществлением своей предпринимательской деятельности, знала или должна была знать, на каких условиях она заключает договор. Суд также отметил, что у предпринимателя была возможность заключить кредитный договор не только с данной кредитной организацией, но и с любым другим банком. В такой ситуации заемщик не вправе ссылаться на несправедливость договорных условий и требовать их изменения.

Суд кассационной инстанции решение суда первой инстанции и постановление суда апелляционной инстанции отменил, исковое требование удовлетворил, руководствуясь следующим.

По смыслу п. 1 ст. 428 ГК РФ путем присоединения может быть заключен любой гражданско-правовой договор вне зависимости от состава сторон договора и целей, преследуемых при его заключении. В материалах дела имеются доказательства того, что при заключении кредитного договора предприниматель предлагал банку изложить часть пунктов договора (в том числе оспариваемых пунктов) в иной редакции, чем та, которая была предложена ему банком для подписания. Однако предпринимателю в этом было отказано со ссылкой на внутренние правила, утвержденные председателем правления банка, не допускающие внесения в проект кредитного договора изменений по сравнению с разработанной и утвержденной формой договора в случае, если предметом договора является типовой кредитный продукт, к числу которых сам банк отнес и кредиты, выдаваемые малым предпринимателям для целей пополнения оборотных средств. Поэтому договор был заключен на условиях банка.

Суд кассационной инстанции пришел к выводу, что у предпринимателя отсутствовала фактическая возможность влиять на содержание условий кредитного договора, поэтому он принял условия кредита путем присоединения к предложенному договору в целом, в том числе с учетом оспариваемых условий. Следовательно, к спорному договору могут быть по аналогии закона (ст. 6 ГК РФ) применены положения п. 2 ст. 428 ГК РФ. При этом тот факт, что в договоре имелись и условия, согласованные сторонами индивидуально (сумма кредита, сроки возврата и т. п.), не препятствует применению п. 2 ст. 428 ГК РФ к тем положениям кредитного договора, в отношении которых заемщик был вынужден принимать навязанные ему условия.

Суд признал, что положения кредитного договора, об исключении которых просил истец, содержат явно обременительные условия для присоединившейся стороны, которые она, исходя из своих разумно понимаемых интересов, не приняла бы при наличии у нее возможности участвовать в определении условий договора. Спорные положения договора не соответствуют принципу добросовестности в коммерческой деятельности, они явно обременительны для заемщика, поэтому существенным образом нарушают баланс интересов сторон кредитного договора, так как предоставляют кредитору возможность в одностороннем порядке изменять согласованные сторонами условия договора, которые являются существенными для договоров такого вида. Суд также отметил, что в договоре не предусмотрена возможность заемщика, несогласного с изменением условий кредитования, без согласия кредитора досрочно возвратить кредит на прежних условиях и тем самым прекратить отношения с банком, напротив, досрочный возврат кредита по инициативе заемщика договором запрещен.

Читать еще:  Как заключить договор поставки по электронной почте

Постановлением суда кассационной инстанции кредитный договор был изменен, спорные пункты исключены [7] .

Таким образом, кассационная инстанция, не ограничившись рассмотрением «процедурной несправедливости», перешла к анализу и оценке конкретных условий договора и, установив наличие дисбаланса распределения прав и обязанностей по договору, осуществила вмешательство в содержание условий договора для восстановления справедливого баланса между сторонами данного договора.

В связи с этим п. 10 постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 14 марта 2014 г. № 16 «О свободе договора и ее пределах» также предусматривает, что при рассмотрении споров о защите от несправедливых договорных условий суд должен оценивать спорные условия в совокупности со всеми условиями договора и с учетом всех обстоятельств дела.

В свою очередь, Ю. Б. Фогельсон отмечает, что «ликвидировать дисбаланс следует, лишь если одна из сторон создала его недобросовестно. Если же обе стороны сделали это сознательно, то гражданскому праву нет необходимости «вставать на защиту стороны договора» вопреки ее ясно выраженной воле» [8] . На наш взгляд, данная точка зрения является спорной. Если обе стороны договора сознательно идут на дисбаланс своих прав и обязанностей в договоре, то такое поведение может оказаться небезразличным для общественных интересов, интересов кредиторов, акционеров, иных заинтересованных лиц.

В результате нельзя не заметить: рассмотренные принципы имеют единое основание — этику поведения субъектов права, что объясняет наличие между ними общих характеристик, однако различия в этической направленности поведения обусловливают особенности данных принципов. Что касается принципа разумности, то он тяготеет к принципам добросовестности и справедливости в силу своей поведенческой направленности и к тому же в ряде случаев выступает необходимым средством для их квалификации, например, разумная заботливость свидетельствует о добросовестности субъектов права, а разумный баланс интересов — об их справедливости.

Общим для данных принципов является то, что они характеризуют поведение лица и в целом формируют требования общества к надлежащему поведению субъекта. Таким образом, в основе данных принципов лежит объективный критерий оценки поведения субъекта.

Добросовестность — оценка обществом соответствия поведения участника нормам нравственности, признанным законом, обычаем, судебной практикой.

Разумность — оценка обществом опытности участника оборота, т. е. наличия у него соответствующего опыта, который должен соответствовать опытности среднего участника оборота.

Справедливость — оценка обществом баланса интересов сторон договора (распределение прав и обязанностей между участниками, эквивалентность имущественных предоставлений сторон по договору и т. д.). Представляет интерес определение справедливости, предложенное Д. Е. Богдановым. В соответствии с ним «под справедливостью как категорией гражданского права следует понимать исторически сложившиеся в обществе представления о соответствии социальным идеалам (параметрам) распределения между участниками прав и обязанностей, правомочий субъектов и пределов их осуществления, частной автономии и обязанности по сотрудничеству и социальной кооперации, благ, убытков, потерь, иных неблагоприятных последствий в связи с неисполнением договора или причинением вреда, недобросовестным поведением и др., а также необходимого применения неблагоприятных последствий в целях корректировки поведения субъектов» [9] .

Существует определенный интерес в объединении этой триады принципов в один надпринцип или одно основное начало законодательства, которое будет характеризовать надлежащее поведение участников. Однако, на наш взгляд, большей гибкости и эффективности применения будет способствовать использование данных принципов по отдельности и в определенных случаях в совокупности.

Подводя итог, отметим, что наряду с несомненной важностью введения добросовестности в качестве общего принципа гражданского права следует такое же внимание оказать принципам разумности и справедливости.

О роли справедливости в российском правоведении

Автор Тимур Исаевич Чапанов – к.ю.н., адвокат Адвокатской палаты Республики Ингушетия.

Опубликовано в научном журнале Вестник Поволжской академии государственной службы №3(20)/2009 (Саратов).

Актуальной задачей любой юридической науки, науки гражданского процессуального права в частности, всегда было и будет отражение в праве основных социальных ценностей, признанных в обществе. Справедливость — одна из таких ценностей, перманентно актуальных для всех стадий общественного развития. Несмотря на всеобщность ее проявления, в юриспруденции потенциал данной категории, носящей универсальный характер, оставляет почву для будущих исследований и остается пока во многом еще не раскрытым. Речь идет не только и не столько о дефинитивных оценках, поскольку дефиниции «всегда оказываются недостаточными. Единственно реальной дефиницией оказывается развитие самого существа дела, а это уже не есть дефиниция» [1, c. 634–635]. В юридической науке справедливость является объектом постоянных исследований, при этом можно констатировать отсутствие единства взглядов на данную категорию, на саму возможность ее присутствия в праве.

Как в философии, так и в праве неоднократно указывалось на оценочный характер справедливости [2, c. 68]. Оценочные термины выражают нечеткие понятия закона, которые в российской правовой доктрине принято именовать оценочными понятиями. Необходимость их использования в теории права и, применительно к тематике настоящего исследования, в гражданском и арбитражном процессуальном праве, обоснованная Р.О.Опалевым, бесспорна. Данные понятия играют важную роль в праве, придавая гражданской и арбитражной процессуальной форме гибкость, стабильность, обеспечивают относительно беспробельное регулирование процессуальных правоотношений [3, c. III].

При раскрытии вопроса о роли и месте справедливости в праве практически все авторы указывают на связь справедливости «социальной» и «правовой». Фактически социальная справедливость является аксиологической категорией, с обязательным учетом которой должны устанавливаться юридические критерии оценки деятельности людей, притом что защищаемые ею ценности в определенной степени не статичны. Основными составляющими содержания социальной справедливости являются общечеловеческие ценности, такие, как свобода, равенство, гуманизм, с позиций которых производится оценка деятельности как конкретных людей, социальных и иных групп и организаций, которые они образуют, так и государства в целом.

В таком случае социальная справедливость может быть определена как сложившаяся в данном обществе на базе требований экономики, политики, права и нравственности система оценки действий, поступков и социальных явлений. Из изложенного следует сделать вывод: чтобы правоприменительная деятельность государства пользовалась авторитетом в обществе, при ее осуществлении необходимо руководствоваться социальной справедливостью, выраженной посредством нормативной регламентации и закрепленной в праве.

Ситуацию осложняет существующая до настоящего времени терминологическая неопределенность в вопросе о том, именовать ли справедливость «правовой» или «юридической» [4]. Так, В.Н.Кудрявцев [5], В.М.Баранов [6] используют оба указанных термина, фактически отождествляя их. С.Ф.Афанасьев указывает на необходимость реализации категории справедливости в праве, не затрагивая проблему практического осуществления данного предложения [7, c. 135–142]. Соглашаясь с высказанным М.А.Викут мнением о динамичном характере правовых понятий и терминов, возможности их изменения по содержанию и форме, что особенно актуально применительно к категории справедливости, отметим в качестве существенного недостатка занимаемой ею позиции, что указанная возможность изменения их содержания фактически реализуется не столько под влиянием совершенствования терминологического аппарата, сколько под воздействием изменения фактического наполнения содержания соответствующих понятий и терминов в процессе исторического развития общества, что, в свою очередь, влечет соответствующие изменения в праве [8, c. 9].

Полагаем необходимым устранение терминологического разнообразия в обозначении одного и того же понятия, считая некорректной позицию [9], ставящую под сомнение саму возможность присутствия справедливости в праве при прямом нормативном закреплении данного термина в ряде основополагающих международно-правовых и внутренних нормативных актов. В дальнейшем применительно к характеристике проявления категории справедливости в праве предлагаем пользоваться термином «юридическая справедливость», признавая очевидную нетождественность проявления справедливости в праве и во всех остальных сферах общественной жизни.

С позиций социальной справедливости как общефилософской категории, оперирующей прежде всего морально-нравственными категориями добра и зла, «хорошего» и «плохого», может быть дана оценка практически неограниченному кругу общественных явлений. Введение категории справедливости в право возможно лишь при четком определении предмета ее оценки, введении ясных критериев данной оценки. Поэтому следует сделать вывод, что с точки зрения юридической справедливости могут оцениваться лишь юридические факты, как влекущие за собой возникновение, изменение или прекращение правоотношений.

Таким образом, юридическая справедливость распространяет свое действие лишь на те общественные отношения, которые урегулированы правом. При этом, соглашаясь с мнением И.И.Андриановской [10], заметим: справедливость в праве может рассматриваться, во-первых, как особое качество, присущее праву в целом (всем отраслям права); во-вторых, как принцип права (общеправовой, отраслевой). Идея справедливости заложена, в сущности права изначально, притом что нормативного определения справедливости право не содержит. Следует отметить, что в действующем законодательстве используется понятие справедливости, однако фактически оно носит чисто идеологический, а не функциональный характер. Например, в преамбуле Конституции РФ выражена вера в добро и справедливость.

В юридической практике получается парадоксальная ситуация, когда, оперируя термином «справедливость» (в качестве примера использования данного понятия можно привести ч. 2 ст. 6 УК РФ; ст. 2 ТК РФ; п. 3 ст. 2 АПК РФ; п. 2 ст. 6, п. 3 ст. 451, п. 2 ст. 1101 ГК РФ), законодатель не указывает, какое вложено в него содержание. Отсутствие в законодательстве легального определения справедливости приводит к «размыванию» сущности данного понятия, а то и дроблению ее на множество подкатегорий, таких, как «историческая справедливость» [11], «социальная справедливость» (ст. 43 УК РФ; ст. 9 Закона «О политических партиях»), оперированию на нормативном уровне некой «идеей социальной справедливости» (например, в ст. 9 Закона «Об общественных объединениях»). Не отрицая саму возможность существования данных подкатегорий в праве, еще раз подчеркнем, что первичным является задача выработки базового определения справедливости в праве, без чего всякое, в том числе и дифференцированное, по отношению к различным отраслям, использование данного понятия утрачивает практический смысл.

Рассматривая указанную проблему в сравнительно-правовом аспекте, отметим, что европейскому законодательству понятие справедливости отнюдь не чуждо. Более того, справедливость воспринимается там как одна из фундаментальных основ современного судопроизводства и судоустройства, будучи закрепленной в ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, причем фактически указанный документ не ограничивается констатацией необходимости построения судебного процесса на основе данного принципа, а содержит четкие критерии создания условий для справедливого судебного разбирательства, относя к ним прежде всего разрешение дела независимым, беспристрастным судом, созданным на основании закона. В качестве примера удачной рецепции приведенного положения можно привести ст. 1 Гражданского процессуального кодекса Украины, в котором указано, что заданием гражданского судопроизводства является справедливое, беспристрастное и своевременное рассмотрение и разрешение гражданских дел [12, c. 33].

Возвращаясь к анализу российского законодательства, нельзя не отметить непоследовательность подхода к отражению справедливости в «родственных» процессуальных отраслях права, когда данная категория, присутствуя в арбитражном процессуальном и уголовном процессуальном кодексах, не находит отражения в ГПК РФ. Буквальный анализ содержания указанных нормативных актов позволяет сделать парадоксальный вывод, что, в то время как можно наблюдать четкую тенденцию к унификации рассматриваемых процессуальных отраслей права в части регламентации содержания основных процессуальных принципов, как, впрочем, и их состава, ключевых процессуальных институтов (доказывания и доказательств, судебных извещений), требование справедливости, являясь в доктрине европейского права базовой основой судоустройства и судопроизводства, не только совершенно различным образом закреплено в УПК и АПК РФ, но и вообще не распространяется на гражданский процесс.

Очевидно, что следует единообразно подойти ко всему процессуальному законодательству, нормативно закрепив справедливость в качестве межотраслевого принципа в области права. Считаем, что юридическая справедливость должна найти свое отражение в праве и в качестве общеправового принципа, будучи закрепленной на конституционном уровне, и на уровне отдельных отраслей права, где данный принцип должен получить более детальное закрепление и наполнение с учетом соответствующей специфики.

Применительно к сфере гражданского и арбитражного процессов укажем, что социальная природа судебной власти как раз и состоит в разрешении судьями с позиции справедливости конфликтов противоборствующих интересов в обществе. Именно суд при осуществлении правосудия олицетворяет истинное право, истинную справедливость. Не случайно во многих иностранных языках понятия «правосудие» и «справедливость», «право» и «справедливость» являются синонимами и неотделимы в своем значении.

Изложенное позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, необходимость «социализации» права, отражения в нем нравственных начал, повышения авторитета права, а значит, и государства в жизни общества обусловливает необходимость введения в правовую материю категории справедливости. Во-вторых, с позиции как теории права, так и правоприменения в качестве конечной цели введения в область права понятия справедливости выступает достижение максимально возможного сближения справедливости в общефилософском и общественном понимании с нормативным ее закреплением, что возможно лишь в результате последовательной итерации данных понятий в процессе развития права и общественного сознания.

Читать еще:  Как оформить полномочия представителя для участия в общем собрании

В-третьих, в контексте рассматриваемой проблемы процесс этот возможен лишь при условии выработки четких критериев оценки справедливости нынешнего гражданского и арбитражного судопроизводства, позволяющих создать систему с обратной связью, постоянно проверяющую соблюдение заложенного принципа в правоприменительной деятельности судов. В-четвертых, представляется необходимой разработка четкого законодательного определения юридической справедливости.

Опираясь на проведенное исследование справедливости как философской и правовой категории, юридическую справедливость можно определить как нормативно закрепленное в качестве общеправового принципа понятие, призванное отражать в праве морально-нравственные представления о должном, сложившиеся в данном обществе, определяющее требование соответствия прав и обязанностей субъектов правоотношений. Категория справедливости, объективируясь в праве, должна быть отражена в нем, во-первых, на уровне общей теории, где требуется разработать концепцию юридической справедливости, в том числе как общеправового принципа, дать ее определение, сформулировать критерии, а во-вторых, на уровне отраслевых наук, где юридическая справедливость должна находить свое конкретное наполнение и воплощение.

Применительно к гражданскому и арбитражному процессу справедливость должна стать уравновешивающим началом, нормативно социализирующим действие принципов состязательности и диспозитивности в «чистом» их виде.

ЛИТЕРАТУРА

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20.

2. Малеин Н.С. О справедливости, праве, ответственности // Теория права: новые идеи: сб. M., 1992. Вып. 2.

3. Опалев Р.О. Оценочные понятия в арбитражном и гражданском процессуальном праве. М., 2008.

4. Боннер А.Т. Законность и справедливость в правоприменительной деятельности. M., 1992.

5. Кудрявцев B.H. Закон, поступок, ответственность. M., 1986.

6. Баранов В.М. Истинность норм советского права. Саратов, 1989.

7. Афанасьев С.Ф. Институциональный элемент права на справедливое судебное разбирательство в интерпретации Европейского Суда по правам человека // Гражданское судопроизводство в изменяющейся России: сб. материалов Междунар. науч.-практ. конф. Саратов, 2007.

8. Викут М.А. О лицах, участвующих в судебном гражданском деле // Там же.

9. Бозров В.М. О проблеме справедливости в уголовном судопроизводстве // Российский судья. 2005. No 4.

10. Андриановская И.И. Проявление категории «справедливость» в праве // Наука, образование, общество: Интернет-журнал СахГУ. URL: http://journal.sakhgu.ru/work.php?id=54 (дата публикации: 14.09.2006).

11. О реабилитации репрессированных народов: Закон РФ от 26 апр. 1991 г. // Ведомости СНД РСФСР и ВС РСФСР. 1991. No 18. Ст. 572.

12. Белоусов Ю.В. Основные направления развития гражданского процессуального законодательства Украины // Гражданское судопроизводство в изменяющейся России: сб. материалов Междунар. науч.-практ. конф. Саратов, 2007.

О некоторых аспектах реализации принципа добросовестности в договорном праве

АННОТАЦИЯ

В статье анализируется процесс реализации принципа доброй совести (bona fides) в условиях современного российского гражданского оборота. Автором разбираются сложности адаптации правоприменительной практикой положений ГК РФ, появившихся в ходе реформы гражданского права. На основе исторического и сравнительного специально-юридических методов устанавливаются некоторые ограничительные критерии принципа свободы договора.

ABSTRACT

The article emphasises the difficulties in realisation of a good faith doctrine (bona fides) in Russian contractual relationships and implementation of recent civil law reform by the courts. The author develops the methods of revealing the boundaries of good faith based on comparative and historical legal analysis.

Принцип добросовестности был законодательно закреплен в российском праве 1 марта 2013 года законом № 302-ФЗ от 30.12.2012. В ходе реформы гражданского права добросовестность последовательно вводилась и в качестве общих положений, имеющих достаточно абстрактное значение (например, п. 5 ст. 10 ГК РФ; п. 3 ст. 307 ГК РФ), и как определенный стандарт поведения (например, п. 2 ст. 174.1 ГК РФ, п. 1 ст. 302 ГК РФ, п.1 ст. 901 ГК РФ), что в свою очередь поддерживалось праворазъяснительной деятельностью Верховного Суда РФ (в пунктах 22, 64, 95, 131 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.15 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой ГК РФ»).

Важность закрепления принципа добросовестности в гражданском праве подчеркивается ведущими исследователями отечественного права. А.М. Мамаев делает акцент на важности закрепления принципа добросовестности в гражданском праве в контексте его воспитательного воздействия на общественные отношения. [2]

О значимости понятий справедливости и нравственности в частноправовом регулировании рассуждает и Е.А. Суханов [6].

Следует отметить позицию исследователей, обращающих внимание на неопределенность принципа добросовестности. В.В. Кулаков, ссылаясь на работы В.В. Ершова, в своей статье “Основные принципы гражданского права как особая форма права”, резюмирует следующую позицию последнего: “В.В. Ершов, сделав подробный анализ этих подходов, справедливо замечает, что в работах советских и российских специалистов в области общей теории права второй половины XX в. и начала XXI в. даны не столько сущностные, сколько терминологические оценки данного правового явления”[3]. Отсутствие единообразия и последовательности в вопросе применения принципа добросовестности, является следствием прерывистости материально-правового волокна российского гражданского права, что отражается в действующей редакции Гажданского кодекса Российской Федерации. В Германии на доктринальном уровне выделяются два вида понимания добросовестности: добросовестность в ее субъективном смысле (guter Glauben) и в объективном (Treu und Glauben) [11]. В Германском гражданском уложении различимо, когда речь идет о добросовестности объективной §§ 241, 242, 243 [12], а когда отсылка к добросовестности субъективной §§ 932, 933, 934, 936 [12]. В английской правовой традиции добросовестность (good faith) чаще употребляется в значении добросовестности субъективной, тогда как добросовестность (good faith and fair dealing) предполагает добросовестность в объективном смысле [8], также следует отметить применение специальных стандартов добросовестности, например, для договоров страхования применяется стандарт наивысшей добросовестности (utmost good faith или uberrimae fidei), который наравне с другими принципами применения стандартов доброй совести: эстоппель (promissory estoppel); основное условие (fundamental term); разумность (reasonableness); подразумеваемые условия (implication of terms); раскрытие информации (disclosure/full disclosure); фидуциарные обязанности (duty of care and duty of loyalty) и др. В российском гражданском праве были переосмыслены с учетом особенностей российской правовой действительности и введены в гражданский оборот и субъективные стандарты поведения из общего права, и положения из континентальной системы права, которые в свою очередь вынуждены уживаться с наследием советского права и результатами правоприменительной и праворазъяснительной деятельности Высшего Арбитражного суда РФ (Постановление Пленума ВАС РФ № 15756/07, Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 25.11.2008 N 127).

Особенно сильно данная правовая неопределенность выражается в применении для разрешения споров положений, содержащих отсылки к презумпции добросовестности или добросовестности объективной ст.ст. 1 и 10 ГК РФ.

Объективная добросовестность — это предел, граница за рамками которой, любой средний, нормальный, разумный участник оборота должен точно понимать — наступает недобросовестность. Объективная добросовестность должна пониматься как тот минимальный стандарт поведения, который общество требует от каждого из своих дееспособных членов. Что практически буквально соответствует заглавию статьи 10 ГК РФ “Пределы осуществления гражданских прав”. В п. 1 ст. 10 ГК РФ речь идет о шикане, которая, отвергнутая еще в проекте российского гражданского уложения, находит новое прочтение в ходе настоящей реформы гражданского права. И. А. Покровский: “Запрещение пользоваться своим правом без всякого интереса для себя с исключительной целью причинить другому вред столь же естественно, как запрещение умышленного правонарушения вообще” — и далее: “Намерение причинить зло, animus nocendi, является поэтому непременным и единственно надежным критерием шиканы” [5]- что вполне созвучно с текстом п. 1 ст. 10 ГК РФ: “Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу (animus nocendi — прим. автора), действия в обход закона с противоправной целью” — но далее законодатель допускает формулировку, которая свидетельствует скорее о наследовании советской правовой традиции, но более того вводит читателя в затруднительное положение невозможностью однозначного трактования нормы: “а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом)”. Рассмотрим, что имеется в виду под заведомой добросовестностью. Если обратиться к закону XII таблиц, антонимом “fides “ выступает понятие “fraus” в значениях “коварство, лицемерие, лукавство”[9]. — очевидно, что коварство не может быть спонтанным и априори заведомо. Недобросовестность всегда предполагает умысел (dolus malus)[1], а умышленное поведение не может не носить характер заведомости. “Не допускается использование гражданских прав в целях ограничения конкуренции, а также злоупотребление доминирующим положением на рынке” — данное положение п. 2 ст. 10 ГК РФ, несмотря на то, что носит характер открытой нормы, дополнено специальными законами и разъяснениями высших судебных инстанций Российской Федерации, в частности Информационным письмом Президиума ВАС РФ от 25.11.2008 N 127 и Федеральным законом “О защите конкуренции” № 135 — ФЗ.

Таким образом, бланкетность последнего параграфа п. 2 ст. 10 ГК РФ оправдывает себя, позволяя пресекать недобросовестное поведение в отсутствие строго законодательного регулирования и наработанной судебной практики, но до их появления, что вполне соответствует критериям динамичности правоотношений, присущих настоящей правовой действительности.

Далее, п. 5 ст. 10 ГК РФ вводит презумпцию добросовестности: “Добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются”.

Таким образом обязанность действовать добросовестно, которая возлагается на участников гражданского оборота в п. 3 ст. 1 ГК РФ, превращается в презумпцию добросовестности в п. 5 ст. 10 ГК РФ, которая начиналась как “злоупотребление правом”.

Почему обращается такое пристальное внимание на текст статьи 10 ГК РФ и подчеркивается целый ряд неточностей,

которые были допущены законодателем в формулировании положений данной статьи, потому что именно посредством привлечения статьи 10 ГК РФ судами разрешается большинство споров с отсылкой к недобросовестности. Отчасти обобщая формирующуюся практику, отчасти предугадывая множество споров,

которым еще предстоит стать результатом описанной выше неопределенности.

В.В. Кулаков подчеркивает нелогичность одновременного закрепления в ГК РФ добросовестности как основного начала гражданского законодательства и презумпции[3].

А.М. Ширвиндт отмечает: “Попытка раскрепощения судов с помощью фиксации принципа добросовестности в ГК РФ предпринимается в отсутствие даже приблизительного представления о нынешнем положении дел”.[7]

В качестве наглядного примера нежелательного последствия раскрепощения судов можно привести дело Тизприбор против Вымпелкома, которое наиболее активно обсуждалось юридическим сообществом на протяжении 2015-2016 годов, когда оно рассматривалось арбитражными судами.

В решении по делу суд первой инстанции постановил внести изменения в договор аренды, а курс валюты договора (рубля к доллару) зафиксировать на уровне 42 рубля за доллар, при этом вывести данное решение судье Голоушкиной удалось из норм о добросовестности: “Согласно пункту 4 статьи 1 ГК РФ никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения. В соответствии с пунктом 1 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. No 25, пунктом 8 Постановления Пленума Постановления Пленума ВАС РФ от 14.03.2014 No 16 «О свободе договора и ее пределах»

оценивая действия сторон как добросовестные или недобросовестные, следует исходить из поведения, ожидаемого от любого участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, содействующего ей, в том числе в получении необходимой информации.

Если будет установлено недобросовестное поведение одной из сторон, суд в зависимости от обстоятельств дела и с учетом характера и последствий такого поведения отказывает в защите принадлежащего ей права полностью или частично, а также применяет иные меры, обеспечивающие защиту интересов добросовестной стороны или третьих лиц от недобросовестного поведения другой стороны (пункт 2 статьи 10 ГК РФ)” [10].

Суд апелляционной инстанции исправил ошибку, указав на неправильное применение норм материального права, так как изменение или прекращение действия договора аренды может наступить вследствие существенного изменения обстоятельств, к которым нельзя относить свободную рыночную ставку курса валют, а преследование эгоистического предпринимательского интереса нельзя считать недобросовестным, на что указывал еще И.Б. Новицкий: “Признание принципа доброй совести в качестве руководящего мерила при решении спорных вопросов само по себе не исключает возможности эгоистического отстаивания каждым своих интересов”[5].

Можно ли считать недобросовестным, например, извлечение более высокой прибыли предпринимателями, если им удается завести в регион товар, который ранее там не был представлен и продавать его по завышенной цене. Скорее следует отметить их предприимчивость или удачу, ограничивая которые судебным вмешательством общество может искоренить предпринимательскую активность как таковую.

Анализируя сделку на предмет недобросовестного поведения сторон, судьям следует не уподобляться богу Осирису, взвешивая на одной чаше весов совесть предпринимателя, а на другой свои собственные представления о справедливости, которые чисты как перо богини Маат,

а исходить из фактов злоупотребления (желания причинить вред другой стороне), явного доминирования одной стороны над другой, наличия доказанного введения одной стороны в заблуждение другую сторону

— фактов недобросовестного поведения, зафиксированных в доктрине и судебной практике. Во всем остальном должен доминировать принцип свободы договора (ст. 421 ГК РФ) и принцип pacta sunt servanda (договоры должны исполняться).

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector